Летать и лечиться (Аделаида Сигида)
Летать и лечиться
Аделаида Сигида, автор «Русский репортер»
Чемпионка России по парапланерному спорту, а по совместительству корреспондент «РР» Аделаида Сигида на соревнованиях на Кубок мира в греческих Салониках упала вместе со своим парапланом с высоты 30 метров.
Диагноз — компрессионный перелом позвоночника. Но нет худа без добра: теперь у Аделаиды наконец-то появилось время рассказать читателям леденящую душу правду о своем рискованном хобби
Лежать и не двигаться
Мама кричит из прихожей: «Хирург пришел!» Нам его обещали в пятницу: именно в этот день доктору из нашей поликлиники дают машину, чтобы он объезжал лежачих больных. Но сегодня вторник — хирург пришел досрочно. Потому что узнал, что у него на участке появился тяжелобольной. Я вбегаю с лоджии в комнату и падаю в кровать.
— Срочно госпитализация! Лежать на спине и не двигаться! Сильно болит?
Я хочу объяснить хирургу, что компрессионный перелом позвоночника — эта такая штука, которая вовсе не болит. Это советская медицина с таким переломом заставляла лежать полгода на вытяжке, наклонив тело вниз и упершись в палки подмышками. Российская медицина велит лежать 2–4 месяца. Ну а мы, парапланеристы, вообще не лежим. Неделю максимум. А потом снова полеты.
Это так называемое увлечение началось у меня шесть лет назад. В Германии, в Альпах, я увидела мужиков на парашютах — только они не летели вниз, а парили, словно гордые растолстевшие буревестники.
Через неделю моя подруга встретила такого же парящего мужика на аэродроме в Тушине. И дала мне его телефон. Одним словом, судьба. Кабы не судьба, не лежать бы мне сейчас дома со сломанным позвоночником. И не ходить вокруг брошенного в комнате запасного парашюта с вопросом: «И почему он не раскрылся?»
Паривший в Тушине мужик оказался приезжим с Украины чемпионом по парапланерному спорту Шеленковым. Моему звонку он очень обрадовался: «Журналистка? Хотите летать? Приезжайте в Крым, и я вас научу!»
Обучение стоило 200 устойчивых в то время баксов, а ехать предстояло в Коктебель. Здесь, мучаясь стандартным местным поносом, три московские девицы, желающие научиться летать, утром и вечером таскали мешки в гору.
На горе имени Клементьева в начале XX века какой-то догадливый перец (возможно, сам Клементьев) увидел, как парит вдоль склона сорвавшаяся с чьей-то головы шляпа. Отсюда пошли планера, а потом и дельтапланы с парапланами.
Аделаида Сигида
Однако мне, перед тем как начать парить, предстояло еще долго мучиться в школе Шеленкова со слащаво-завлекательным названием «Шанталь». В школе имелся стандартный набор оборудования: пять парапланов и двое привлекательных юношей-инструкторов. На этой же горе паслись еще две конкурирующие конторы. Названия у них, правда, были не столь изысканные: одна именовала себя «Полет», вторая — «Экстрим». Теплыми южными вечерами, взяв в руки гитару, Шеленков объяснял нам, почему название его школы так далеко от авиации. Много лет назад французские фермеры пригласили его почистить коровник, а заодно и полетать на чемпионате мира. Там он и встретил женщину — владелицу косметического концерна.
— Шанталь! — восторженно выдыхал Шеленков, предаваясь воспоминаниям.
И было уже бесполезно спрашивать, кто такая Шанталь или что такое Шанталь. Ясно одно: это была любовь.
Параплан раскладывался на склоне, после чего я бежала вниз, подгоняемая бодрыми криками Шеленкова «Ломись! Быстрей!» и чувствуя себя скаковой лошадью. На минуту я отрывалась от склона и, пролетев несколько метров, шлепалась на землю, повторяя: «Рожденный ползать летать не может!» Затем запихивала оборудование в мешок и ползла обратно наверх, обливаясь потом на тридцатиградусной жаре и обдираясь в колючках. Наверху все начиналось сначала.
Шеленков обещал мне, что парить, аки птица, я научусь за 10 дней. Однако через 10 дней он сказал, что я совершенно тупая и курс не освоила. Поэтому придется мне пройти его заново в Москве, куда он как раз на днях собирается. Только стоить это будет не $200, а $350. Потому что в Москве, как известно, все дороже. Такой поворот событий меня возмутил: было жалко отдавать $350 ненасытному Шеленкову и считать себя дурой, которую невозможно научить парить.
«Взлетают!»
К моменту окончания моего крымского обучения я узнала, что парапланерных школ в Москве десяток, а найти их можно на сайте «Параплан.ру». Через пару месяцев я уже направлялась в Болгарию, чтобы научиться летать — за $700, но зато в настоящих высоких горах.
На горнолыжном курорте Банско собралось 10 будущих парапланеристов, учили нас легендарный человек по фамилии Волков и его помощник по кличке Бобр. Главной легендой Волкова была совершенно правдивая история о том, как в середине 90−х он получил компрессионный перелом позвоночника.
— Через неделю решил зайти в травмпункт. Они в обморок: «Вам надо полгода лежать и не двигаться!» Я подумал: чего мне лежать? Поеду-ка лучше в Домбай, полетаю!
Будущие парапланеристы раскрывали рты. Они не догадывались, как им повезло: в середине 90−х за 10 дней обучения компрессионные переломы позвоночника, а также переломы рук и ног получал каждый третий ученик. К 2003 году статистика стала получше: в предыдущей группе Волкова было всего два «компресса», в нашей и вовсе обошлось без травм, если не считать моего сотрясения мозга.
Наверху, возле канатки, Волков и Бобр растопыренными руками перекрывали лыжникам дорогу. Лыжники не возражали — они застывали на склоне, словно статуи, и только стон «Взлетают!» иногда долетал до нас, отважных пилотов.
Люди в группе были приличные: владельцы автошкол и управляющие банковскими департаментами. Так что неудивительно, что после Болгарии я их больше нигде на полетах не встречала.
На случай неприятностей у парапланеристов в запасе есть парашют
И только я после этой поездки купила у Волкова параплан. Стоил он $1800 — немаленькие деньги для 2003 года. Надо было учиться дальше. Следующей моей летной школой стала ASA.
Ее создал Олег Кушлевич — ASA была первой парапланерной школой в России. Фильм про Бананана или что другое навеяло — Олег не признавался.
С детства он увлекался астрономией и даже закончил физико-астрономический факультет педагогического института. Однако работать пошел токарем на завод. После работы делал на станке ледобуры.
Его отец занимался альпинизмом — отсюда любовь Олега к горам. Он дважды взошел на Эльбрус в одиночку и каждый раз хотел слететь оттуда, только не знал на чем.
— Цель любого восхождения — дойти до вершины. А дальше что? Спускаться? Нелогично, — объяснял Олег.
В СССР хорошего альпинистского снаряжения не было, зато титана на производстве было полно. Кушлевич воровал титан на заводе, сверлил его, точил, а получившиеся ледобуры передавал альпинистам, которые ходили в горы с иностранцами в качестве проводников. Они выменивали на ледобуры заграничное снаряжение. Заморский рюкзак стоил 5–7 ледобуров, пластиковые ботинки — 25.
Осенью 1989 года в альпинистском лагере в Приэльбрусье Олег выменял на 600 ледобуров старый чешский параплан. Потом понял, что его обманули — не стоил он 600 ледобуров!
Это был один из первых парапланов в мире — самый первый был создан в 1986 году. Вместе с другом Олег ходил летать в Крылатское. Там он обнаружил еще с десяток счастливых обладателей самых легких в мире летательных аппаратов. Первые парапланы летали низко, а Олегов вообще никуда лететь не хотел.
— Сколько я ни пытался бежать с горки, мне никак не удавалось оторваться от земли. Тогда мы придумали следующее: меня привязывали к веревке, мой друг бежал впереди и тянул меня за эту веревку. Благодаря такому разгону мне удавалось подняться на 2–3 метра.
Первого российского конструктора парапланов звали Андрей Королев. Он наладил массовое производство — два аппарата в месяц. Покупал на фабрике обычную болонью, поэтому они получались тяжелыми. На западе крылья шили из специальной ткани — каррингтона, но и стоили такие парапланы соответственно — $5 тыс.
Отечественные болоньевые крылья стоили в советские времена 3 тыс. рублей. Тогда это были огромные деньги — автомобиль можно было купить! Поэтому и летали на парапланах в основном спекулянты.
В 1995 году в руки Олегу впервые попала импортная ткань — одна из компаний зачем-то привезла из Англии каррингтон и предложила Кушлевичу сшить из этой материи 13 парапланов. Чем занималась та компания, Олег так и не узнал. Но думает, что чем-то космическим: придя однажды к ним в офис, он застал там космонавта.
— Реализация пошитых мною парапланов была возложена на меня же. Поэтому я сразу предупредил, что тринадцать парапланов будут продаваться очень долго — из-за их высокой цены. Предлагал сшить для начала три. Но они меня не послушались.
Каких только парапланов не нашили российские конструкторы из 2,5 км импортной ткани! Появились модели «Болид», «Крокус-Спорт» и даже аппарат с романтичным названием «Адель», прозванный потом благодарными покупателями «Парапланерной смертью».
В общем, российское парапланостроение здорово шагнуло вперед, а компания, где были замечены космонавты, еще долго гонялась за Олегом, пытаясь вернуть деньги.
— Я хотел быть с ними честным, — оправдывался Кушлевич. — Пытался продавать парапланы, но их никто не брал. Парапланеристов было мало. И только через три года аппараты были наконец распроданы.
Номер один
Начиная с 1991 года в России стали ежегодно проводиться чемпионаты по парапланерному спорту. В них участвовало в среднем по 60–100 человек.
Из тех, кто соревновался в 90−е, сейчас уже мало кто летает: кто-то разбился, другие просто ушли из спорта.
В 1992 году Олег Кушлевич продал параплан Николаю Шорохову, ставшему через 10 лет номером первым в международном парапланерном рейтинге — иностранный дядька, много лет занимавший до Шорохова эту позицию, пропал без вести в родных Альпах. Улетел и обещал вернуться. Вертолеты искали его месяц.
Экипировку во избежание неожиданностей в полете стоит проверять самому
Николай Шорохов оказался невысоким упитанным человеком лет так под пятьдесят, похожим на колумбийского наркобарона. Представился просто: «Коля».
В начале февраля 2005−го наша группа из семи человек с Шороховым во главе вылетела в Рио-де-Жанейро. Оттуда мы еще часов десять добирались на микроавтобусе до города Валадарес, где через две недели должен был начаться чемпионат мира. Обучение проходило весело: днем мы летали над горкой, а по вечерам Коля вывозил нас в самые дорогие рестораны. Платить по $100 за ужин не входило в мои планы, поэтому вместо ужина я занималась спортивной ходьбой. Но Коля сказал, что у него кусок в горло не лезет, когда единственная в группе девушка вместо ужина занимается ходьбой, и поэтому в обучающие поездки он меня больше не возьмет.
В Бразилии за мной ухаживали два перспективных жениха — московский архитектор и украинский олигарх. Второй вскоре сошел с дистанции, упав с парапланом на дерево и сломав три ребра. Целый день и целую ночь его выпиливали из кроны бразильские спасатели, получая ценные указания на отборном украинском языке. Принесенный на носилках из больницы, олигарх поклялся больше никогда не летать. Так я лишилась последнего шанса стать женой олигарха: считается, что слабый пол приходит в этот спорт в поисках мужа — в парапланерной тусовке на одну девчонку по статистике десять ребят.
Но есть и исключения. Например, Марина Олексина. Впервые я увидела ее как раз в Бразилии. За день до начала чемпионата Шорохов отправил домой всех своих учеников, за исключением меня, и спокойно попивал кашасу. Марина словно сошла к нам с обложки глянцевого журнала, в котором много лет проработала фотографом. А потом работу бросила. Марине надоели столичные тусовки — теперь она тусовалась с топ-пилотами мира.
— Как фотограф я получала $2 тыс. в месяц, — объясняла Марина. — Сейчас больше.
Спортивные подвиги Марины спонсировала некая фирма. Ее мешок весил 50 кг — кроме 20 кг парапланерного оборудования там лежали 30 кг вечерних платьев.
Марину научил летать Шорохов. За пять лет она смогла стать седьмой в международном женском парапланерном рейтинге. А хотела стать первой. На чемпионате мира для Марины все складывалось не совсем удачно.
— Видел старую тетю-шведку с небритыми подмышками? — возмущенно говорила Олексина Шорохову. — Так даже она лучше меня летает!
Шорохов успокаивал — ничего, обгонишь и тетю с небритыми подмышками. В России у Марины когда-то были две сильные конкурентки, но за одно лето 2003 года обе получили компрессионный перелом позвоночника. Так Марина стала чемпионкой. Парапланеризм — такой вид спорта, где мимо тебя обязательно проплывет труп твоего врага. Если ты сам не станешь трупом.
К лету 2007−го Олексина была уже 4−кратной чемпионкой России. И на первенство 2007 года не поехала. Так я стала чемпионкой страны. Через месяц на Кубке мира Олексина получила свой первый компрессионный перелом позвоночника.
За эти годы я объездила полмира. Все было просто: в интернете на сайте Международной федерации авиационных видов спорта висит календарь соревнований. Имея лицензию пилота, можно поехать куда угодно — хоть в Мексику, хоть в ЮАР. И везде тебя ждут, и все для тебя организуют — даже не надо обращаться в турфирму. А потом, сидя на работе долгими зимними вечерами, ты смотришь свой парапланерный рейтинг, чтобы убедиться: ты круче всех в этой стране!
Работодатель, стиснув зубы, мирился с ежемесячными поездками — в конце концов, не в каждой фирме работает чемпионка России по парапланерному спорту. Одна из крупнейших отечественных корпораций согласилась оплачивать мои поездки, разместив свой логотип на моем крыле в качестве рекламы.
До отъезда на Кубок мира в Грецию оставалось 6 часов, когда в моей квартире раздался телефонный звонок.
— Ты знаешь, что Дима Масленников погиб?
Я не знала. Дима Масленников, чемпион России 2007 года, 14 лет отлетал без травм. На Кубке мира в Испании он свернул себе шею. За два дня до этого в очередной раз разбилась Олексина — не насмерть.
В этот момент мне расхотелось летать. Я поняла, что из Греции могу и не вернуться. В аэропорт я ехала ночью. Дорогу такси перекрывали радостные болельщики. В тот вечер сборная России по футболу одержала свою очередную победу.
Через два дня я уже лежала в больнице греческого города с говорящим названием Драма с переломом позвоночника. Ничего, драма — это еще не трагедия. Через два дня лежать стало веселее: в соседнюю палату привезли российского пилота Андрияшина. Больница наполнилась пьяными голосами товарищей больного, приехавших его поддержать.
— Лучше бы вы, русские, играли в футбол, — говорили греки.
В аэропорту города Салоники меня выгрузили на носилках из «скорой» и понесли в самолет. Страховая компания не только оплатила мое недельное лечение в Греции, но и купила 9 мест — именно столько, согласно правилам, необходимо для перевозки лежачих больных. В полете меня сопровождал реаниматолог Дима.
Вечерние полеты на парапланах особенно опасны, зато эффектны
— Вы что, с ума все посходили? — воскликнул он, увидев меня. — Два дня назад уже вез одну парапланеристку с переломанным тазом, и еще одного.
— А второй с чем? — поинтересовалась я.
— Второй ни с чем. Просто труп.
Меня разместили на трех рядах возле окошка. В полете Дима пил и ел на 9 билетов, а также делился воспоминаниями о своих клиентах: в сентябре, к примеру, он вез из Турции Олексину с легким компрессом.
— Я ей тогда еще сказал: бросай это дело! Это тебе предупреждение. Не послушалась.
И вот результат — несколько дней назад Дима снова вез Олексину, теперь уже из Испании.
— Диагноз — это, конечно, врачебная тайна, — объяснил Дима. — Но здоровье, прямо скажем, под вопросом. Неизвестно, когда она теперь начнет ходить. Но летать будет, — уверен Дима.
— Я уже столько вас перевез, экстремалов! Вы как наркоманы — хлебнули адреналина и уже не можете остановиться. Хотя, конечно, и у нормальных людей неприятности случаются на отдыхе: недавно один турист полез в реку бегемота подразнить, а бегемот-то ему ползадницы и откусил!
В тот момент я была уверена, что летать больше не буду. Сейчас, спустя неделю, я понимаю, что Дима был прав. Невозможно остановиться. Потому что все впечатления и ощущения кажутся бледными и скучными по сравнению с полетом на параплане. Секс, работа, семья — у наркоманов нет семьи, они не занимаются сексом, потому что он им не нужен. А работа нужна только для того, чтобы были деньги на следующий полет. Не за горами новые соревнования. Вот только где мне теперь страховаться? Обслуживать парапланеристов уже отказались пять страховых компаний.
Фотографии: Марина Олексина
